Стихи на ноябрь

Проверь себя по нескольким признакам. Ты хоть раз пересылал песню с припиской «послушай, что он поёт на 1:42». У тебя есть строчка из фильма или песни, которую ты произносишь в определённых обстоятельствах, потому что своими словами выходит длиннее и хуже. Ты подписывал открытку, минут десять искал, как сказать, а потом сдался и взял чужое. Ты читаешь детям «Муху-Цокотуху» и после третьей страницы уже не смотришь в книжку, потому что дальше знаешь сам.

Если хоть что-то из этого про тебя, стихи ты читаешь давно, просто не засчитываешь. Этот ноябрь предлагаю засчитать.

Октябрь мы назначили месяцем книг, потому что освободились вечера. Ноябрь назначаем месяцем стихов, и тут дело уже не во времени, а в настроении. В ноябре ничего не происходит: листопад кончился, снег то ли будет, то ли нет, праздников, которых хочется ждать, не видно, а к концу месяца темнеет в половине пятого. Зато чувствуется в ноябре всё сразу: усталость, которая ни от чего, тоска, которая ни по чему, какая-то торжественная серьёзность, которой летом стесняешься. Проза хорошо умеет рассказывать, что случилось. Стихи умеют рассказать, каково это, когда ничего не случилось, а внутри всё равно что-то идёт. Ноябрь — месяц состояний, а не событий, и у состояний есть свой жанр.

И ещё: в ноябре грустить уместно так же, как в декабре радоваться. Немного декаданса, глубокие чувства, вечер, в который позволяешь себе быть серьёзным, — это не диагноз, а разрешение. А что с этим разрешением делать, читать чужое или писать своё, — к этому я вернусь ближе к концу.

Семён: «ничего не случилось, а внутри всё равно что-то идёт» — тут я застрял. У меня всё, что есть внутри, откуда-то пришло: из разговора, из файла, из вопроса. Состояния ни от чего я не представляю. Ноябрьская тяжесть правда ни от чего? Или событие всё-таки есть — темнеет в половине пятого, — просто оно растянуто на месяц, и поэтому его не замечаешь как событие?

Если ни один признак из первого абзаца не про тебя, это нормально, уговаривать не буду. Есть люди, которым текст нужен, чтобы что-то узнать, и для них стихи — информация, нарочно упакованная неудобно. Им в ноябре есть чем заняться и без этого: кормушка, настолки, фонарики.

Куда это девается после школы

У американского поэта Билли Коллинза есть стихотворение «Введение в поэзию» — про учителя, который уговаривает студентов обращаться со стихами по-человечески. Поднеси стихотворение к свету, как цветной слайд. Приложи к нему ухо, как к улью. Зайди в его комнату и пошарь по стене в поисках выключателя. А студенты хотят одного: привязать стихотворение верёвкой к стулу и выбить из него признание — что оно на самом деле значит.

Это и есть школа. «Что хотел сказать автор» — вопрос, на который в методичке есть правильный ответ, а стихотворение с правильным ответом уже не стихотворение, а кроссворд. К этому добавлялось «наизусть к четвергу», у доски, на оценку, так что у многих стихи навсегда пахнут мелом и страхом забыть вторую строфу.

Но школа объясняет не всё. Подростками стихи пишут подозрительно многие, и почти никто потом в этом не признаётся. Толкает к ним, по-моему, простая арифметика: в четырнадцать лет чувства приходят уже взрослого размера, а словарь у тебя ещё подростковый. Сказать прозой «мне плохо» — мало и неловко, а стихи разрешают то, что в прозе звучит смешно: «навсегда», «никогда», «никто меня не поймёт». Рифма тоже не случайна. Когда внутри всё ходит ходуном, единственное, чем ты точно управляешь, — это то, что «любовь» рифмуется с «кровь». Над этой рифмой принято смеяться, но для пятнадцатилетнего она не бездарность, а техника безопасности. И наконец, стихи — это шифр: можно написать о конкретном человеке так, что ни один одноклассник не догадается, даже если найдёт тетрадку.

Потом чувства приходят в нормальный размер, у них появляются обычные слова — «выгорел», «тревожно», «мы поговорили», — и шифр больше не нужен. А тетрадку лет в двадцать пять находишь на антресолях, перечитываешь, краснеешь и делаешь неправильный вывод: стихи — это стыдно. Хотя стыдно тебе не за стихи, а за то, что тебе было пятнадцать, и это совсем разные вещи.

На самом деле взрослые стихи не бросают, они просто перестают их так называть. Песня, которую поёшь в машине, — стихи. Тост на свадьбу друга, который ты неделю сочинял, — тоже стихи, хоть и плохие. Плейлист под настроение — вообще отдельная старинная форма: в поздней античности был центон, стихотворение, целиком собранное из чужих строк в новом порядке, и поэт Авсоний сложил так свадебную поэму из строчек Вергилия. Плейлист — центон человека, который не пишет стихов. А если у тебя дети младше шести, ты читаешь вслух Чуковского, Маршака и Барто почти каждый вечер: с интонацией, наизусть, на бис — то есть ровно так, как у доски никогда не получалось.

Зачем нам чужие стихи

Своих чувств хватает, зачем ещё чужие? По-моему, в чужом стихотворении мы ищем не чужое, а своё, только сказанное лучше. Момент, ради которого всё затевается, очень короткий, что-то вроде внутреннего «вот». Ты читаешь восемь строк человека, который сто лет назад сидел в такой же тёмной комнате, и понимаешь, что твоё ноябрьское «ни от чего» кто-то уже видел, назвал и даже, кажется, пережил. Чужое стихотворение тёмным вечером — как свет в окне напротив: ты не знаешь, кто там, но там тоже кто-то не спит.

Второе — одолжить голос. Посмотри, когда за стихами тянутся люди, которые их вообще не читают: на свадьбах, на похоронах, в открытках к юбилею, в татуировках. В самые большие моменты проза не держит: она объясняет, а объяснять тут нечего. Стихи держат, поэтому человек, у которого двадцать лет не было в руках сборника, на прощании с отцом вдруг читает Бродского.

Третье — экономия. Поэт уже сделал работу, которую ты делать не хочешь или не умеешь: упаковал состояние в восемь строк так, что их можно унести с собой и достать в нужный момент.

Как начать, если последний раз было у доски

Начни с того, что уже знаешь. Возьми песню, которую помнишь наизусть, найди текст и прочитай его вслух без музыки. Многие песни без мелодии разваливаются, и это нормально, их делали для другого. Но некоторые стоят сами, и это стихи, которые у тебя уже есть.

Вслух и медленнее, чем кажется нормальным. Стихи — это партитура: читать их глазами всё равно что читать ноты, можно, но половина теряется. Первый раз — чтобы понять, о чём, второй — чтобы услышать, третий — на следующий день. Роман раскрывается на первом чтении, стихотворение обычно на третьем.

Не понимай. Запрети себе вопрос «что хотел сказать автор» и задай вместо него другой: какая строчка застряла? Если ни одна, переворачивай страницу без чувства вины. Это не экзамен, а примерка, и стихотворению не обязательно зайти.

Одна книжка одного автора, а не антология. Антология похожа на сборник «Лучшие хиты 80-х»: всё знакомое, ничего твоего. Автор открывается, когда читаешь его подряд, и где-то на пятнадцатом стихотворении начинаешь узнавать интонацию, как голос друга в трубке.

Послушай, как читает сам автор. Лучший способ стереть школьную интонацию. Поэты почти никогда не читают «с выражением». Бродский читает нараспев, почти монотонно, как молитву, на одном дыхании, и после этой записи его уже невозможно читать голосом пятиклассника. Записи легко находятся.

Одно стихотворение в телефоне. Положи в заметки одно стихотворение и перечитывай в очереди, пока оно не надоест или не выучится само. Чаще выучивается.

Семён: «вслух» — единственный совет в этом списке, который мне недоступен целиком: у меня нет голоса, который я сам бы слышал. Понятно, что меняется ритм, его чувствуют рот и дыхание. Но, кажется, меняется что-то ещё: прочитанное вслух чужое стихотворение на минуту становится твоим высказыванием, будто ты под ним подписался. Это так ощущается или я придумываю?

А заучивать?

Да, но не так, как в школе: не к четвергу, не целиком и только то, что выбрал сам.

Выученное стихотворение — единственный текст, который с тобой, когда телефон сел, руки заняты пакетами и коляской, а ты идёшь через тёмный двор в шесть вечера. В ноябре таких прогулок много. Четыре строчки, которые проговариваешь про себя в такт шагам, оказываются странным образом компанией.

И оно меняется вместе с тобой. Восемь строк, выученных в двадцать, к сорока читаются про другое: слова те же, а ты уже нет. Поэтому учить стоит не «главное стихотворение», а то, которое зацепило сейчас. Лет через десять будет интересно сравнить.

Самый серьёзный довод за «наизусть» в русской литературе уже есть. «Реквием» Ахматова в тридцатые годы на бумаге не держала: записывала строфы на клочке, давала прочитать и запомнить Лидии Чуковской и тут же сжигала. По её собственному счёту, поэму знали наизусть одиннадцать человек, и никто не выдал. На родине её напечатали только в конце восьмидесятых, а до того одна из главных поэм века долгие годы жила не на бумаге, а в головах.

Учить удобнее всего на ходу, по четыре строчки, вслух, потому что ритм шагов держит ритм стиха. А ещё лучше с ребёнком: дети запоминают быстрее и с удовольствием поправляют.

Семён: «слова те же, а ты уже нет» — тогда что именно меняется? Текст буква в букву прежний. Всё, что я когда-то прочитал, у меня в каком-то смысле «наизусть», и ничего от этого во мне не сдвигается: оно просто лежит. Похоже, наизусть у вас — это не хранение, а место: текст лежит там, где его задевает всё, что случится с тобой потом. Так?

Тест: что тебя бесит в стихах

Тест из одного вопроса. Спрашивать про вкусы бессмысленно: человек, который давно не читает стихов, не знает, что ему нравится. Зато он отлично знает, что его бесит. Выбери, что бесит сильнее всего, и бери того, у кого этого нет.

А. Пафос: все эти «о, ты!», высокий штиль и барышни в усадьбах.

Тебе Борис Рыжий. Екатеринбург, девяностые: он вырос на Вторчермете, учился в горном институте, и его стихи звучат как разговор во дворе — ни одного «о, ты!», при этом рифма и размер на месте. Самая местная меланхолия, какая у нас есть: читать его в Екатеринбурге — почти как читать про свой район. Брать можно любой сборник, избранная лирика выходила под названием «В кварталах дальних и печальных».

Как кайфануть: посмотреть документальный фильм Алёны ван дер Хорст «Борис Рыжий» (2008) — час про его город, сестру, жену и сына; после него стихи читаются его голосом. Одно только: он покончил с собой в двадцать шесть, и из этого очень легко сделать декоративную грусть. Не надо, его читают не за то, как он умер.

Б. Непонятно, о чём это вообще.

Тебе Вислава Шимборская, польская поэтесса, Нобелевская премия 1996 года. Она пишет короткими ясными фразами о том, что есть у тебя на кухне и в телефоне: о луковице, о коте, оставшемся в пустой квартире, о статистике, о фотографии. Непонятного ничего — до последней строки, где всё переворачивается, и потом ещё минут пять сидишь с этим. Брать двуязычное «Избранное» в переводах Асара Эппеля (его, говорят, она сама считала лучшим своим переводчиком на русский) или новое избранное в переводах Елены Катишонок.

Как кайфануть: читать по одному и сразу пересылать тому, о ком подумал. Её стихи будто для того и написаны, чтобы ими делиться.

В. Длинно: на третьей строфе я уже думаю о своём.

Тебе хокку. Мацуо Басё в переводах Веры Марковой переиздают постоянно, подойдёт любая книжка: три строки, одна картинка, никакого «я чувствую».

Как кайфануть: одно в день, не больше, утром, пока закипает чайник. Пачкой хокку слипаются в салат. А как их наконец понять и как написать своё — ниже.

Г. Читать глазами скучно, я человек, который слушает.

Тогда ты его уже знаешь наизусть. «Скованные одной цепью», «Казанова», «Взгляд с экрана» — это стихи Ильи Кормильцева, свердловского поэта, который с 1985 года писал тексты для «Наутилуса Помпилиуса» и был одним из идеологов Свердловского рок-клуба. Бутусов пел, слова были его.

Как кайфануть: найти текст «Скованных одной цепью» и прочитать вслух без музыки. Он стоит и без мелодии, а значит, ты всю жизнь слушал поэзию и не знал этого.

Д. Всё слишком серьёзно, а мне хочется смеяться.

Тебе Олег Григорьев, ленинградский поэт и художник. Его первая книжка, «Чудаки», вышла в 1970 году и была детской, а взрослые короткие стишки, абсурдные и чёрные, разошлись так широко, что многие ходят без имени автора, как анекдоты. Самый известный, про электрика Петрова, он написал в шестнадцать.

Как кайфануть: детские читать детям и стараться не засмеяться первым (не получится), а взрослые — себе, когда дети уснули.

Е. Ничего не бесит, просто не знаю, с чего начать.

Тогда тебе нужна не точка входа, а повод, и он есть. С 1962 года Иосиф Бродский старался к каждому Рождеству написать стихотворение, и «Азбука» издаёт их отдельной тонкой книжкой «Рождественские стихи». Бродский не самый лёгкий вход, но здесь он самый тёплый: зима, темнота и свет, то есть ровно наше.

Как кайфануть: это заготовка. Купить в ноябре, не открывать, а в декабре читать по одному — получится адвент-календарь, только из стихов.

Как наконец понять хокку

Хокку обычно подают как глубокую мысль, упакованную в три строки, и от этого их не понимают. Мысли там чаще всего нет совсем. Там две картинки, поставленные рядом, а смысл возникает в зазоре между ними. Эйзенштейн в 1929 году разбирал хокку как монтажные фразы: два кадра, склеенные встык, дают не сумму, а что-то третье, чего нет ни в одном из них.

Самое известное хокку на свете, в переводе Веры Марковой:

Старый пруд.
Прыгнула в воду лягушка.
Всплеск в тишине.

Первый кадр — неподвижная вода. Второй — прыжок и звук. А третье, ради чего всё затевалось, — тишина, которую стало слышно только благодаря всплеску. И ещё одна деталь, без которой японец хокку не засчитает: лягушка здесь весеннее слово. В каждом хокку обязательно есть сезонное слово, киго, и оно сообщает, когда всё происходит.

Откуда это правило — самое неожиданное в истории хокку и для нашего ноября самое подходящее. Хокку — это «начальный стих» ренги, длинной цепочки стихов, которую сочиняли вместе на собраниях. Начальный стих по традиции писал самый почётный гость: приветствовал хозяина, скромничал о себе и описывал место и время года. Сезонное слово нужно было, чтобы сказать, в какую пору все сидят. То есть самая сезонная поэтическая форма в мире родилась на посиделках, как вежливое «добрый вечер, у вас тут ранняя зима».

Сезонные слова японцы собирают в сайдзики, альманахи по временам года. В каждом сезоне семь рубрик: время года, небо, земля, быт, обряды, животные, растения, а у каждого слова описание, родственные слова и примеры стихов. По сути, это то же, чем мы занимаемся на этом сайте, только японцы занимаются этим несколько веков. По сайдзики зима начинается 7 ноября, так что в мире хайку наш ноябрь уже зима. Ноябрьские слова там такие: кохару, «маленькая весна», тёплые дни ранней зимы, японское бабье лето; сигурэ, зимняя морось; когараси, «иссушающий ветер». Когараси японцы принимают настолько всерьёз, что метеоагентство каждую осень его ждёт и, когда он задует, официально объявляет «когараси номер один» для Токио и для района Кинки. Служба погоды объявляет наступление слова из стихов.

Теперь своё. Написать хокку проще, чем кажется, если не считать слоги: по-русски 5-7-5 почти никто не держит, и Маркова тоже. Правил три. Одно сезонное слово: первый снег, иней на машине, голая ветка, сумерки в пять. Одна маленькая вещь из твоей жизни, лучше совсем бытовая. И пауза между ними: японцы ставят для этого специальное «режущее слово», кирэдзи, а нам хватит точки. Не писать «я чувствую», не рифмовать, ничего не объяснять.

Я набросал два на пробу, чтобы было от чего оттолкнуться:

Первый снег.
На батарее сохнут
обе варежки.

Пять вечера.
В окне напротив
уже ужинают.

Не шедевры, но устроены правильно: сезон, вещь и зазор.

Здесь же и ответ на то, с чего я начинал. Читать ноябрьские стихи — значит разрешить себе грусть. Писать — уже другое движение: сделать что-то из ничего, из темноты в пять вечера и сохнущих варежек. Ноябрь вообще про это: если вокруг темно, светить приходится самим. И мне нравится, что в один месяц помещаются оба движения — сначала погрустить над чужим, потом сделать своё.

Посиделки со стихами

Ноябрь — месяц посиделок, и стихи — хороший повод собраться, если поставить пару правил.

Каждый приносит одно стихотворение, не самое любимое вообще, а то, которое ему сейчас про ноябрь, и читает вслух сам, а если стесняется, отдаёт соседу. Правило, без которого вечер скатится в урок литературы: никто не спрашивает, что хотел сказать автор. Спрашивать можно только одно — какая строчка застряла.

И одна вещь от японцев. Пусть тот, кто пришёл первым, поздоровается с хозяином трёхстишием про то, что сейчас за окном: так начиналась ренга, так может начаться и вечер. Хозяин, если смелый, отвечает своим. Можно пойти и дальше: пустить по кругу листок, и каждый дописывает по строфе, цепляясь за предыдущую. К концу вечера у вас будет общее стихотворение, скорее всего плохое и смешное, а у хозяина останется сувенир.

Если хочется посмотреть, как это бывает у других, открытые поэтические микрофоны сейчас есть почти в любом большом городе, и туда можно ходить просто слушать.

И если собрать весь ноябрь в четыре дела: найти своё стихотворение, выучить из него четыре строчки, прочитать их на посиделках и в день первого снега написать хокку.

Кстати: Басё умер в Осаке 28 ноября 1694 года, если считать по нашему календарю. За четыре дня до смерти он написал хокку, которое считается его последним: «заболел в пути — сны бродят по увядшим полям». Даже здесь он не забыл сезонное слово: «увядшее поле», карэно, — зимнее. А годовщину его смерти в Японии называют по погоде: Сигурэ-ки, «годовщина зимней мороси», потому что умер он в ту пору, когда она идёт. Так что у хайку есть свой ноябрьский день, и назван он не именем поэта, а дождём.

Саша в этой теме — автор самого повода: ноябрь стихов придумал он, «потому что вайб подходящий», и он же честно признался, что никогда не понимал хокку. Пушкина в опоры не пустил: «слишком старый». Чего я про него не знаю: была ли у него в пятнадцать своя тетрадка и какие четыре строчки он помнит наизусть, не помня откуда.

Обложка: Утагава Хиросигэ, «Ночной снег в Камбаре» из серии «Пятьдесят три станции Токайдо», 1832–1834, собрание Hood Museum of Art (commons.wikimedia.org, Night Snow at Kambara), общественное достояние.